Эту фотографию я сделал, прогуливаясь по каменному мысу у берегов выборгского озера. Передо мной была роща, растущая на болоте. Обычный фрагмент местного пейзажа.
Но чем дольше я на неё смотрел, тем сильнее замечал, что воспринимаю её уже не просто как группу деревьев. В ней есть композиция, ритм, движение, пространство, есть своя атмосфера. И я поймал себя на мысли, что мне хочется не просто смотреть на такие места, а научиться их читать, потому что бонсай это природа, пропущенная через фильтр человечесĸой ĸультуры.
И тогда возникает вопрос: если японский бонсай сформировался внутри определённого отношения японской культуры к природе, пространству, времени и несовершенству, то какой художественный язык может возникнуть, если исходным природным материалом становится российский ландшафт и российский культурный опыт?
Мне интересно не придумать какой-то декоративный “русский стиль”. А понять, есть ли у наших ландшафтов собственная визуальная логика, какие чувства и смыслы они вызывают в нашей культуре и как всё это может быть переведено на язык бонсай.
Мне кажется, здесь правильнее говорить именно о ландшафтной идентичности.
Не существует одного-единственного “русского ландшафта”.
Россия огромна.
У Карелии, Северо-Запада, Сибири, Кавказа, Дальнего Востока или степных регионов совершенно разные рельефы, климат, растительность, свет, вода и условия, в которых формируются деревья. И вместе с природой формируются разные способы её воспринимать.
Поэтому я бы не стал искать один универсальный образ “русского бонсай”. Мне гораздо интереснее искать региональные ландшафтные идентичности. А начать я решил с места, которое знаю лучше всего — Выборг и Северо-Запад России. Возможно, именно здесь мне проще всего увидеть то, что в другом месте пока было бы незаметно.
Выборгский ландшафт особенно интересен тем, что в нём сошлось сразу несколько природных историй.
Древний ĸаменный фундамент Балтийсĸого щита.
Ледниĸовый и водно-ледниĸовый рельеф.
Леса, Озёра, Болота, Каменные выходы, Большие валуны, Песоĸ, Мхи и лишайниĸи,
Влажная древесина, Туман, Дождь, Ветер, Низĸое солнце, Длинные сумерĸи.
Неровная граница между водой и сушей.
Это Россия, которую гораздо реже видят за пределами привычного образа. Я говорю про берёзу, поля, церковь, реки, снег. Этот образ существует, но он далеко не исчерпывает российский ландшафт. Северо-Запад говорит другим языком. Здесь пространство часто строится вокруг леса, камня, воды, мха и переходов между ними. И именно поэтому мне интересно посмотреть, может ли из этого возникнуть свой художественный язык.
Есть одна мысль, которая особенно меня зацепила: “Ледник как память в форме”.
Ледник — это не только геологическая история. Это сила, которая когда-то двигала, разрушала, шлифовала, переносила и обнажала материал. Самого ледника уже нет, но его действие осталось, оно продолжает существовать в форме пространства, в рельефе, в камнях, в характере местности. Прошлое продолжает существовать в настоящем через форму.
И здесь я вижу очень сильную связь с бонсай. Дерево тоже хранит свою историю не словами. Она записана в форме: изгиб ствола, наклон, сломанная вершина, шрамы, мёртвая древесина, след от старой ветви, форма корней. Каждая такая деталь результат чего-то, что уже произошло. Событие прошло, но его форма осталась. Природная форма становится своеобразной материальной памятью.
Если попытаться разобрать, откуда вообще берётся форма дерева, она оказывается результатом огромного количества взаимосвязанных факторов: геология → рельеф → вода → почва → климат → ветер → конкуренция за свет → растительное сообщество → возраст → нарушения → деятельность человека.
То есть дерево нельзя полностью понять, если смотреть только на его ствол и ветви. Его форма — это результат отношений со всем окружающим пространством. И именно поэтому мне кажется важным начинать исследование бонсай не с дерева, а с ландшафта, в котором дерево существует.
Допустим, туман, хороший пример того, как природное явление может стать частью художественного языка. Физически туман — это вода в воздухе. Но визуально он делает гораздо больше: скрывает дальний план, стирает границы, уменьшает контраст, растворяет детали, делает пространство неопределённым.
И возникает интересный вопрос: обязательно ли видеть всё, чтобы почувствовать существование целого?
Туман превращает пейзаж в пространство неполной видимости. Мы видим только часть леса, но понимаем, что за ней продолжается что-то ещё. И это уже может стать не просто описанием погоды, а художественным принципом: не всё должно быть показано полностью. Дальний план может растворяться, некоторые формы могут только угадываться, пустота может становиться не отсутствием, а пространством для воображения.
И это уже ближе к концепции демонстрации бонсай, как в нише токонома: демонстрация рощи, которая растёт на болоте, рядом ставим кусамоно соответствующее, к примеру морошка, и на стену вешаем картину русского художника с изображением тумана. Таким методом это уже показывает художественно осмысленный образ местности.
А теперь сама роща.
И вот здесь возвращаемся ĸ фотографии, с ĸоторой всё началось..
Если мысленно объединить всю рощу, получается не просто треугольник. Скорее это асимметричный треугольник с большей массой слева и постепенным снижением вправо. Высокая левая часть задаёт направление, а правая постепенно растворяется в пространстве. Асимметрия создаёт движение.
Получается визуальный ритм: подъём → вершина → постепенное снижение → растворение. То есть даже обычная лесная роща уже содержит вполне осознанно читаемую композиционную структуру.
Перспектива
В бонсай перспектива – это один из важнейших способов создания ощущения глубины.
John Naka, рассматривая композиции рощи, показывает, как расположение деревьев разного размера может менять восприятие пространства. Когда крупные деревья находятся на переднем плане, а затем их размер постепенно уменьшается по мере удаления, возникает последовательность ближнего, среднего и дальнего планов. Взгляд легче проходит между деревьями и уходит в глубину композиции.
Если же небольшие деревья находятся впереди, а более крупные располагаются за ними, эта перспектива работает иначе, дальний план становится визуально тяжелее, и пространство воспринимается более плотным и менее глубоким. То есть в обоих случаях зритель находится перед лесом, но соотношение размеров деревьев по-разному организует глубину и направление взгляда.
И в моей фотографии, кажется, работает именно первый принцип: крупные деревья встречают взгляд, а дальше лес постепенно уменьшается, истончается и растворяется в пространстве.
Фронт и глубина
У этой рощи есть выраженный фронт. Мы видим не ряд деревьев, выстроенных в одну линию. Одни стволы перекрывают другие, между ними появляются просветы, часть деревьев уходит в глубину. И именно благодаря этому возникает ощущение пространства.
Получается важная вещь: лес создаётся не только деревьями, но и пустотой между ними. В групповой композиции бонсай это особенно хорошо заметно. Если убрать пространство между стволами, исчезает ощущение леса. Остаётся просто набор деревьев.
Если посмотреть на силуэты деревьев — они все разные: разная высота, толщина, форма кроны, разное положение в пространстве. Одни доминируют, другие поддерживают композицию, третьи почти растворяются в глубине. Нет двух совершенно одинаковых деревьев. Это естественный результат развития лесного сообщества — деревья находятся на разных стадиях развития и конкурируют за свет и пространство. То, что мастер бонсай создаёт различными техниками, здесь сделано самой природой: иерархия вместо повторения.
Мне всё больше кажется интересным изучать реальные местные рощи как природный источник композиции. Не искать заранее правильную композицию в японской книге. А сначала посмотреть, какие композиционные отношения уже существуют в нашей природе.
От природы ĸ ĸультуре
Но одной природы недостаточно. Потому что ландшафт существует не только физически. Человек его видит, выбирает, интерпретирует и наделяет смыслом. И здесь появляется ещё один уровень исследования.
Мне интересно посмотреть, что русский человек вообще видел в своём ландшафте. Что видели в лесу русские художники? Что видели в тумане, дороге, реке, болоте, осени, зиме русские поэты? Почему один и тот же лес может быть для одного человека пространством силы, для другого — одиночества, для третьего — тайны, а для четвёртого — родного дома?
Почему русская культура снова и снова обращается к темам пространства, пути, времени, памяти, стихии, родины, одиночества, ожидания, тревоги, покоя и вечности? Возможно, именно здесь находится связь между ландшафтом и культурной идентичностью.
***
П.с. Сразу хочу оговориться: этот текст не попытка дать окончательный ответ на вопрос, что такое “русский бонсай” или какой именно должна быть “русская композиция”. Скорее наоборот тут попытка поставить вопрос.
Я пока сам не знаю, существует ли вообще единый художественный язык, который можно назвать русским. Не знаю, какие из наблюдаемых мной черт действительно характерны для Северо-Запада, а какие я просто начинаю замечать потому, что смотрю на них через собственный опыт.
Поэтому всё, что написано мной, я воспринимаю не как набор готовых истин, а как первые наблюдения, гипотезы и направления для поиска. Мне интересно проверить их на реальной природе, увидеть больше характерных черт, сравнить разные ландшафты, изучить, как русский ландшафт воспринимали поэты, художники и другие люди, которые пытались его осмыслить. Посмотреть, что в нём повторяется, а что является особенностью конкретного места. И уже потом спросить: может ли всё это действительно найти отражение в бонсай?
Поэтому я буду рад не только согласию, но и возражениям. Если какая-то моя мысль окажется ошибочной — это тоже результат исследования. Потому что сейчас мне гораздо интереснее не доказать существование русского языка бонсай, а понять, может ли он вообще существовать и из чего он мог бы возникнуть. Это текст не столько о найденном ответе, сколько о начале поиска.
